АНАТОМИЯ ИЗГНАНИЯ.

или

ПОЧЕМУ ВОЗВРАЩАЮТСЯ ИРАНСКИЕ КАЗАХИ В МАНГИСТАУ

   Как бы далеко мы ни отдалялись от некоторых событий нашей истории, как бы ни старались забыть о них, прикрываясь или оправдываясь покаянием, я не перестаю задаваться вопросом – откуда возникло это стремление идти наперекор природе, традициям предков: зачем собирались повернуть реки, превратить пустыню в сад, отделить залив от моря, «спустить» горцев с хребтов в долину, а кочевников «посадить» на землю? Все равно, что связать птице крылья и приказать ей топтаться всю жизнь на земле…

   Об этом и много другом мы размышляем с Жаздарханом СЕЙДАЛИЕВЫМ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Когда приземляешься в аэропорту Актау, — первое впечатление, что Земля вовсе не круглая, а твердокаменная бескрайняя плита. Настолько все кругом плоско и пусто – ни сучка, ни задоринки аж до самого горизонта. Как та планета в фильме «Киндза-дза». Разве можно поверить, что эта земля видела столько потрясений, и кому только пришло в голову за неё драться? Ведь, кажется, здесь можно идти дни и ночи и не наткнуться ни на один колодец пресной воды. Дождей почти не бывает. Отсюда и все проблемы – растительность скудная, вырастить искусственно что-либо невозможно. Именно из-за этого и случались все прежние схватки на древней исконной земле кочевников.

    

Но последние баталии, что помнит она, были вызваны иными причинами. Каждая пядь здесь была обильно полита кровью из-за неистового желания построить новую жизнь под алым знаменем…

         — Я сам родился в Туркменистане в 1935-м году. Мои родители перебрались туда в 1931-м. Они уехали с Мангышлака от голода, раскулачивания, от насильственной коллективизации. Мы были единственные казахи среди туркмен. Нас приняли очень хорошо. Мне даже дали имя Яздархан, потому что мы жили среди туркменского племени – языры, предводителем которого был в древности Яздархан. Это потом перевели на казахский язык и меня стали звать Жаздарханом. Мой отец знал сапожное дело, а в ауле нужны были ремесленники. И только к 1939 г. мои родственники стали переезжать ближе к нам в Куня-Ургенчский район Ташаузской области, чтоб объединиться…

   — А вы занимаетесь только теми, кто приезжает, вы не охватываете весь миграционный процесс? – воспользовавшись паузой, спрашиваю его.

— Наш отдел создавался сразу после принятия Закона об иммиграции. Это определило наше основное направление. К сожалению, мы не вели подсчет отъезжающих. Есть только приблизительные данные. Но могу сказать, что в 1993-94 г.г. был большой отток русскоязычного населения. Нам даже было страшно самим. Едешь по городу – то там, то здесь – контейнеры. Погружают люди свои домашние вещи – и в путь. Что же это такое, думал я, люди построили этот город, трудились и вот покидают. Но сегодня уже не увидите контейнеров. В 1995 г. этот процесс почти приостановился, и даже некоторые стали возвращаться. На сегодня уже вернулось более тысячи семей. Так что приблизительно выходит одинаково – 5-6 тыс. человек выехали, столько же и возвратились. Когда вы зашли, я разговаривал с мужчинами: один – атомщик, 20 лет проработал здесь, другой – строитель…

— Но в Казахстан приезжают казахи из ближнего и дальнего зарубежья, возвращаются, так сказать на историческую родину. Как много едут в вашу область? Какая помощь им оказывается?

  — Мы всем казахам помогаем. Согласно квоте Президента в этом году в область должны вернуться 920 семей. Из них – 170 – из Ирана. Остальные из СНГ. «Эсенговские» получают материальную помощь в виде денежной компенсации. Это первый год, когда мы официально уполномочены принимать казахов. Хотя в 1993 г. к нам приехало около трех тысяч казахов. Они сбежали из Афганистана, когда там началась война, и они не хотели воевать против Советского Союза, зная, что там есть родственники. Они перебегали в Иран, кто мог, уезжал в Европу. И в 1993-м году часть из них приехала в Мангистау.  Но затем большинство перебралось в Шымкентскую, Алматинскую области, где нашли своих родственников.

   Сейчас из Ирана приехали 97 семей. На следующий год, по предварительным данным, на переезд записались 500-600 семей.

Мы сейчас размещаем прибывших. Мне как раз нужно ехать к ним в дом отдыха – это 40 км отсюда. Поедемте вместе.

      По дороге возобновляем прерванный разговор.

• Я не нахожу ничего странного в возвращении казахов на свою историческую родину. Это, если хотите, восстановление справедливости, —продолжает Жаздархан Сейдалиевич.

    —

— Может быть, потому что это коснулось и лично меня, всей моей семьи, родственников. О Туркменистане у меня остались самые теплые воспоминания. Даже несмотря на то, что на мое детство и юность выпали на очень тяжелые годы в истории страны. Что и говорить – война, голод, смерть близких. До сих пор перед глазами стоит тот арык за селом с камышитовыми подстилками для умерших… Да и после войны было ненамного легче. В 1947-48 г.г. стояли небывалые для тех краев заморозки, ничего не успевало поспеть. Пшеница только твердеет – мы ее уже собираем. Потом – интернат. Одна буханка черного хлеба на весь день делилась на 14 ребят – молодых, растущих. В 1952-м приехал в Ашхабад, поступил в сельскохозяйственный институт. Это было время сразу после страшного землетрясения 1948 года. Город еще не успел подняться из руин. Но потихоньку жизнь наладилась. У меня всегда была интересная, живая работа – в советских, партийных, хозяйственных органах.  Казалось бы, все было. Но потянуло в Казахстан. Вернее, родители уговорили. Я – старший сын в семье, понял, что ответственность нужно брать на себя и осуществить мечту родителей. Так, в 1973, когда организовалась Мангышлакская область, мы переехали сюда. Постепенно все родственники тоже перебрались из Туркмении…

И для казахов, которые возвращаются из Ирана, Мангистау и Устюрт – это родная земля. Хотя большинство из них родились не здесь, уже выросло 3-4 поколения, но деды и отцы рассказывают им, как уходили из этих краев, какой испытали при этом ужас, как умирали по дороге. Ведь одна треть беженцев погибла в пути…

Пока Жаздархан Сейдалиевич рассказывает, за окном «проплывают» огромные дымящие трубы, громадные алюминиевые баки отбрасывают солнечные блики. Среди этих монстров, так называемой промзоны пытаюсь вычислить МАЭК (Мангистауский атомно-энергетический комбинат) – некогда гордость советской прикладной науки с его знаменитыми опреснителями. На него и по сей день «молятся», может, даже с большей силой, жители Акату – ведь это и вода, и свет, и тепло в каждом доме. А значит — жизнь города, в который съезжаются люди с надеждой.

 — Вы знаете, это невозможно описать. У меня ком к горлу подкатил, когда я увидел их впервые, — продолжает мой собеседник. — Мы вышли их встречать, а они бросились землю целовать. Даже молодые. Первые их слова – умрем здесь, но никуда больше не уедем…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Адаевское восстание

  В школе, когда нам рассказывали о триумфальном шествии Советской власти, мне было непонятно, как она могла столь легко прошествовать по такой огромной территории за какие-то 2-3 года, когда за такой срок ее просто физически обежать невозможно?  И только совсем недавно, когда наконец стали приоткрываться тяжелые двери тайников, хранивших все секреты, которые никогда не могли бы состыковаться с нашими учебниками, стало ясно, вопрос был совсем не в том, чтобы «прошествовать», а в том, чтобы удержаться на этом обширном разношерстном пространстве.  Но для власти Советов это были только очередные трудности, которые устранялись не очень просто и быстро, но зато любыми средствами. Сколько трагедий это вызвало, мы начинаем узнавать только сейчас.

    В тридцатые годы в Казахстане погибли 1 млн. 750 тыс. казахов, около 200 тыс. человек других национальностей.

Причины массового голода, охватившего 51 район республики – насильственная коллективизация, «советизация» аулов, переброска кочевников в чужие края для оседания на земле, кампания по заготовке скота, зерна и др., которые сопровождались репрессиями против населения. 

Так, если в Казахстане в 1929 г. было 44 млн.723 тыс. 200 голов скота, то к осени 1931 г. осталось чуть больше 8 млн. В 1934 г. сократилось до 4,5 млн.

Для описания этого бесчеловечного эксперимента в Казахской Советской Энциклопедии отводился лишь один абзац:

«Коллективизация и оседание в Казахстане проходили в условиях ожесточенной классовой борьбы… Партия и Советское государство вынуждены были осуществлять чрезвычайные меры в отношении не брезговавших ничем эксплуататоров, их имущество на основе крестьянских собраний конфисковывалось и передавалось колхозам, сами они переселялись в другие места с привлечением к общественно-полезному труду. Лица же, занимавшиеся террористическими актами, участники антисоветских банд наказывались по закону.»

На самом же деле в первой половине 30-х годов по всему Казахстану произошли 372 крестьянских бунтов и восстаний.

А самым крупным из них было восстание в Адаевском уезде – так именовалась тогда территория полуострова Мангышлак и часть плато Устюрт. 

Как и почему это случилось, великолепно рассказал Мукаш Омаров – автор книги

«Расстрелянная степь»,

вышедшей в 1994 г. в издательстве «Гылым».

Это документальная история Адаевского восстания 1931 г., написанная по материалам ОГПУ. Сам автор, полковник КГБ в отставке, очень точно определил жанр книги – статистика Трагедии. Реальные факты, цифры, имена, зафиксированные в телеграммах, рапортах, донесениях, делают рассказ Омарова настолько красноречивым, что не требуются никакие художественные изыски.   

     Но репрессии не устрашили людей, как на то рассчитывали в Центре, а наоборот озлобили и еще больше настроили против нового режима. Люди старались спрятать свою живность, продать или вовсе забить ее. Адаевские аулы, переселенные в конце 1920-х г.г. в Актюбинскую область на «оседание», вернулись в родные урочища.

Поначалу Советскую власть большинство жителей Адаевского уезда приняли с радостью, помогали красным комиссарам, чем могли. Но началась, так называемая «советизация» аулов, которая тут же разделила людей на классы. Стали переселять кочевые хозяйства в чужие непривычные места обрабатывать землю. Жесткая налоговая и ското заготовительная системы, конфискация скота и имущества зажиточных людей, насильственная коллективизация единичных хозяйств… Вот что принесла новая власть.

     Нужно представить себе неторопливых, спокойных по натуре кочевников, живших всегда разрозненно маленькими аулами, разбросанными по громадной степи, разделенными друг от друга сотнями километров, чтобы понять, как же вела себя самодурствующая власть, что довела степной люд до небывалой степени ярости и отчаяния. Разумеется, кочевники не сразу схватились за оружие. В 1929 г. они еще надеялись, что разум восторжествует, и их оставят в покое. Они отправили письмо в Центр, в котором высказали свое недоумение и взывали о помощи. Но это было расценено как «феодально-байские пережитки». Тогда родовые авторитеты призвали сородичей откочевать в Туркменистан.

И уже весной 1930 г. около 500 зажиточных хозяйств так и поступили. Тогда начались репрессии, было заведено дело под название «О контрреволюционной организации баев, торговцев, бывших служащих царского правительства и советских работников бывшего Адаевского округа». 70 человек были обвинены по этому сфабрикованному делу, причем среди них – люди очень известные, с большим авторитетом.

    Правительство даже не пыталось вникнуть в суть проблемы, а местные власти рьяно исполняли приказы свыше. Так обстановка еще больше накалялась – людей раскулачивали и облагали налогами по несколько раз, фактически обирая до нитки. Сверху приходили приказы — ужесточить методы «воспитания», усилить репрессии по отношению к «байству».

«Власть, которая грабит не только богачей, но середняков и бедняков, забирая у них последний скот, не может называться народной. На насилие надо ответить насилием и сбросить такую власть со своей шеи.»

Так старейшины призвали свой народ к восстанию. Конечная цель была названа – уход в Туркменистан и образование независимого ханства.

     И Адаевская степь встала на дыбы…

Часть хозяйств, не имея возможности воевать, просто откочевала за пределы округа. Но многие не собирались покидать родные края, а с наступлением весны по обыкновению снялись с места зимовки и отправились привычными тропами на жайляу – к летним стоянкам выпаса скота.

А в это время, как рассказывается в книге Омарова :

«из-за пределов Казахстана были вызваны войсковые отряды, состоящие в основном из жителей европейской части Союза, незнакомых с условиями сезонного ведения хозяйства, бытом и обычаями и нравом казахов. Им было предписано действовать жесткими, устрашающими методами, расправляться с любыми аулами или группами адаевцев, попавшимися на пути. Достаточно было обнаружить сам факт кочевки, чтобы без разбора применять насилие для изъятия скота в счет заготовки и ареста аксакалов как главарей «бандкочевки» …   Население, кочевавшее с хозяйственной целью, стало примыкать к действительным повстанцам, ища у них защиты.»

 … Народное сопротивление было сломлено только к сентябрю. Что могли противопоставить неграмотные группы кочевников, в распоряжении которых было несколько десятков винтовок без особого запаса патронов да охотничьих ружей, вооруженным до зубов эскадронам, полкам профессиональных военных. Хотя в течении нескольких месяцев повстанцы нагоняли страх на местные власти и доставили много хлопот Центру.  В открытых боях они, само собой, терпели поражения – против пулеметов дубинками не отобьешься. Но зато в партизанской, так сказать, деятельности они преуспели.

Повстанцы нападали на государственные и общественные хозяйства, грабили их, угоняли скот из заготпунктов, поджигали здания, расправлялись с представителями органов власти. В это же время из дома заключенных в г.Форт-Шевченко сбежало 200 человек. Восставшие кочевники имели преимущества перед карателями только в том, что знали степь как свои пять пальцев. И еще какое-то время многих спасло то, что они действовали разрозненно, ведь за отдельными аулами гоняться сложнее, чем настигать всех одновременно.  Но в разрозненности была и их слабость. Повстанцы всегда были привязаны к своим аулам со стариками, женами, детьми и скотом. Собираться всем вместе не было возможности, т.к. не хватило бы места для выпаса скота и воды на всех. Приходилось рассредотачиваться. В то время, как военные были свободны, они легко и быстро передвигались по степным просторам, имели автомашины, радиостанцию, агентурную информацию, как свидетельствуют документы.

    В книге «Расстрелянная степь» до мельчайших подробностей описываются бои повстанцев с карателями, но как происходили операции по окончательному подавлению восстания, автор не нашел ответа.

«В архиве КГБ Республики Казахстан документов, содержащих подобные сведения, не оказалось. Никаких. Правда, имеются косвенные указания, что еще в 1959 г. они имелись. Но отыскать их не удалось…  Возможно, потому что кто-то когда-то счел такие свидетельства нашей истории слишком взрывоопасными…» 

Наказание было суровое. Пойманные участники мятежа были привлечены к уголовной ответственности по статьям – контрреволюционное восстание и бандитизм.

15 руководителей и активных участников были приговорены к расстрелу. 79 обвиняемых умерли в следственных тюрьмах…

   «Победителей» собственного народа уже ничто не сдерживало в проведении политики ограбления сельского населения, насильственной коллективизации, — пишет Омаров. – Результатов не пришлось ждать – вскоре в степь пришел голод, унесший тысячи и тысячи жизней. В 1937 — 38 годах волна массовых репрессий вновь коснулась сотни бывших участников Адаевского восстания. Не дотянулась карающая рука репрессивного аппарата лишь до десятков тысяч тех, кто в страхе перед ней, став изгоями, скитаясь по чужбине, терпя бедствия и унижения, рассеялись по миру…»   

  

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Возвращение на родину

Появление нашей машины на некоторое время приостанавливает это «броуновское» движение. Люди здороваются с нами, некоторые спешат навстречу к Жаздархану Сейдалиевичу. А затем все возобновляется с новой силой. Вытаскиваются из контейнеров мешки, чемоданы, сундуки, какие теперь встретишь только в отдаленном казахском ауле, и их переносят в машины. Бросается в глаза, что мужчины здесь превалируют. То ли, потому что в принципе не женское это дело – разгрузка, то ли традиции, не разрешающие дамам много «высовываться» на людях. 

    Но некоторые переселенки, к моему удивлению, вовсе не отличаются особой кротостью. Одна невысокая пожилая дама в белом платке крепко «насела» на начальника отдела по миграции, его аж оторопь взяла. Она выражает недовольство тем, что не были забронированы места для ее детей, которые приедут позже. И доводы Сейдалиева о том, что надо было сообщить заранее, кажется, пролетают мимо ее ушей. 

А тут вдруг какой-то мужчина принимает меня за местного исполнителя и начинает говорить, что надо бы выдавать и запасные ключи. А то, если потеряешь основной, останешься на улице, и спросить не у кого, соседи не говорят по-казахски. Затем, не удовлетворившись моими кивками и поддакиваниями, он переключается на настоящую сотрудницу отдела, склонившуюся над столом со списком адресов и фамилий. А Сейдалиев в плотной «осаде», кто-то с огромным обрывком вощеной бумаги с выведенными красивыми рядами арабской рисунчатой вязи переводит ему содержание сего документа, кто-то просит сообщить адрес, другой требует поселить его женатого сына в одном подъезде с ним и непременно на той же лестничной клетке…

Среди гомонящих, решающих бытовые мелочи и спешащих опустошить контейнеры людей вдруг замечаю три неподвижные фигуры. Почтенные аксакалы сидят поблизости от эпицентра событий, но кажется шум и суета их вовсе не задевают. Будто просто греются на солнышке, подставляя лучам свои морщинистые лица, окаймленные белыми бородами.

Появление журналистки не вносит оживления в их созерцательное спокойствие. «Спрашивайте, что хотите, ответим», — без особого энтузиазма соглашается один из них.  Но его рассказ больше напоминает анкету.

   — Я – Заир, Мектеп-улы, ру – Жеменеу- Керей, 77 лет. Приехал из Горгена. Родился в Мангистау.  В 1930 году уехал отсюда с мамой и родственниками. Отца здесь убили русские. («Большевики»,- поправляет его кто-то). Уехали отсюда, потому что здесь людей убивали, а в 1929 г. был страшный голод. Скот забрали, вещи отняли. И мы ночью по 2-4 человека убегали. Шли через Коз-Горган, Туркменистан.

— А в Иране как вас приняли?

— Нормально. Ничего не дали. Но не прогнали. Помощи никакой не было, сами работали, кусок хлеба зарабатывали. Я всякие работы выполнял: был ремесленником, кузнецом, сельским хозяйством занимался, скот держал. Машину купил. Никаких гонений на нас иранцы не устраивали, слова плохого от них не слышал. Не от плохой жизни мы сюда приехали. Мы в свой отчий край вернулись. Все казахи сюда переедут, ни один там не останется.

Пока пытаюсь разговорить своего скупого на слова собеседника, нас обступают со всех сторон люди. Вдруг из толпы раздается фраза по-фарси, т.е. не предназначенная для моего уха. На что аксакал чуть рассерженно говорит: «Что спрашивают, то и отвечаю».

Тут передо мной предстает мужчина с явным желанием говорить.

— Вы журналистка? А это Жаке – наш старейшина. Вы спрашивайте, спрашивайте его, он все расскажет, — так напористо начал он и, не ожидая вопросов, продолжил сам. Я только успела попросить его представиться.

— Дерибай-улы, ру – Корпе. В 1930-32 годах наши деды, отцы, братья, дяди вынуждены были переехать в Иран. Так мы жили там 64 года. А в 1992 году наш ак патыша Нурсултан Назарбаев приехал в Тегеран и встретился с Рафсанджани. Он сказал: здесь живет 1200 семей казахов – это наши родственники, прошу при их желании, возвратить. Тогда иранский президент ответил так: да, действительно, живут у нас казахи, прибыли они в трудные для них годы. Живут в районах Гумбет, Гурген и Бендер-Туркмен. Они сохранили традиции, обычаи и остались верными Исламу. Мы не говорим им – уходите. Но если они желают, мы разрешим им вернуться на родину. После этого местные хакимы пригласили нас и спросили мнение и согласие.

   В 1932 г. в Иран, по рассказам стариков, перебежало около тысячи казахских семей. Ранее они перекочевали из Мангышлака в разные районы Туркменистана. И поначалу рассеялись по Ирану, но постепенно собрались в трех районах вместе. Первые десять лет почти во всех казахских семьях погибали новорожденные. Только с 1941 г. дети стали выживать и расти.

(прим.авт.: что это могло быть? Смена климата, условий? А может сказался тот колоссальный стресс, что испытали они у себя на родине?)

До 1962 г. нам не давали иранские паспорта. На нас показывали пальцами, мол, они из России, не наши. Но подрастало новое поколение казахов, дети учились в школах, познавали мир, поступали в институты. Вот они-то и стали обращаться в Тегеран, в правительство, Мы пришли в страну Ислама, говорили они, да, мы, действительно, пришли из страны Шураби (Страна Советов). Но мы сами сбежали от коммунистов. Наши дети хотят учиться в медресе – их не принимают. Хотят работать – не дают. Куда нам идти? После этого Иранское правительство решило выдавать паспорта. Тогда было 500 семей. Сейчас наше население выросло до 1100 семей. Слава Аллаху! Теперь у нас много детей. Все они обучаются, где пожелают. Среди них доктора, кази, специалисты земельного дела, различных профессий. Шукур Аллах, большинство детей обучены Исламу, соблюдают заветы Корана, традиции отцов…

Мы прибыли сюда с большой радостью. Но мне уже здесь приходилось слышать однажды за столом, кто-то говорит – ой, да, эти люди сбежали отсюда, они воровали и вывозили золото, серебро. Это клевета. Эти люди ушли отсюда, потому что их самих ограбили, отняли скот, землю, веру, язык…

Мы очень обрадовались, когда услышали о независимости Казахстана. И когда Президент Назарбаев приехал в Иран, мы поняли, что справедливость восторжествует. Месяц назад мы сели на корабль и приплыли сюда. Все расходы по переезду, по перевозке грузов государство взяло на себя. В Актау нас приняли как родных, даже устроили шашу по-казахскому обычаю.

Мы приветствуем и благодарим казахский народ!

Когда мы приехали в Иран в 30-е годы, мы ни у кого ни реала не попросили, все сами заработали. А здесь никто нам ничего не должен, но все помогают. Мы не ищем легких путей и не в погоне за благами приехали сюда. Мы возвращаемся на свою родную землю.

Поиски родных

Мне было все ясно, и я собиралась отойти, как вдруг один из аксакалов вышел из оцепенения, встал со стульчика и заговорил:

   — Дочка, ты в газету будешь писать?.. Может поможешь? Я ищу родственников. Зовут меня Курбаннепес Абдилкарим-улы, ру-Мамыр. Мне был один год, когда мы уехали отсюда. Мой дед – Каламбай Чемен-улы был муллой, без одной ноги. Он ушел в Иран, а его три брата – Нурмухаммед, Боранбай, Таймаганбет – остались здесь. У них должны быть дети, внуки. Хочу повидать их…

После его слов ко мне начинают потихоньку подходить другие, и пожилые, и молодые, с такой же просьбой, пока не спохватываюсь и начинаю объяснять, что газета моя выходит в Алматы, а искать лучше через местные издания, ведь родственники, наверняка, должны жить в Мангистау.  Хотя разве можно предугадать, куда разнес их ветер неоднократных репрессий, в какие стороны, подгоняемые страхом, уносились люди, насколько широк диаметр расселения изгнанников, отброшенных, словно взрывной волной, от эпицентра трагедии.

Сегодня за пределами страны проживает пятая часть всего казахского населения

В Туркменистане, к примеру, меня удивлял тот факт, что на всех железнодорожных станциях, разъездах работали казахи. Пока мне не пояснили, правда, без ссылки на официальные данные, что в годы репрессий казахские семьи целыми аулами увозили на грузовиках в неизвестном направлении, а затем по железной дороге высаживали отдельными семьями прямо на пустом месте.  Сейчас многие из них уехали, видимо, к себе на родину. 

Это нормально.

Как нормально и то, что каждый человек должен быть свободен в выборе, где ему жить.

Но тот, кто был когда-то однажды изгнан со своей земли насильно, он передал через гены невыносимую боль и весь испытанный им ужас последующим поколениям. Поэтому его потомки стремятся восстановить справедливость. И никакие посулы лучшей жизни в другом краю их не привлекают.

Жаздархан Сейдалиевич рассказывал о том, как и что делает областной совет

«Народное согласие»,

который он возглавляет на общественных началах.  Совет объединяет различные партии, движения и национальные культурные центры. А их в Актау 11.

Так, необъяснимым образом, причудливо стянулись нити истории Адаевского восстания, возвращенцев из Ирана, представителей других народов в Актау к одному человеку –

Жаздархану Сейдалиеву. 

И наверняка, это не чистая случайность, а скорее закономерность, посланная откуда-то свыше. 

Чтобы никогда больше не было изгнанников, беженцев, чтобы все народы не теряли свою идентичность, свое лицо, свой язык. А кочевники могли бы перемещаться по необъятным просторам Адаевской степи, сколько им захочется… 

Огулбиби АМАННИЯЗОВА.   Фото автора                                                                 

   АКТАУ – АЛМАТЫ

Статья опубликована 14 — 21 декабря 1995 г. в еженедельнике «Ковчег».